![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Я развлекался, наблюдая незримо, как закрутился, фырча и пожуживая, заржавевший от безвременья Проектор Кармы. Выяснив, чем же была псевдозеркальная обитель, плодное яйцо моего зарождения, я с удовольствием принимал посильное метафизическое участие в проявляющихся движущихся картинках, лишь в самые интересные моменты входя в тело, предоставленное мне для эксперимента.
К примеру, когда один из моих проектов был выпущен на вольные хлеба, а другой находился в стадии оплодотворения, я забрался в тело и отождествился с путешествием в местечко Подрайское. Это всё равно, что взять отпуск и полазить по горам какого-нибудь Тянь-Шаня, заодно узнав милые подробности, ожидающие некоторых полусформированных сущностей в Парадно-Инфернианском уезде Лимбоидной губернии.
Правда, для этого пришлось пережить процесс таможенного умирания, но у меня имелся доступ с чит-кодами в одном из подпольных серверов Райских Предгорий. Впрочем, с определённой точки зрения, я и сам являюсь секретным кодом разработчика, поскольку одно из Виртуальных Пещерных Тел стало местом моего проявления на ... как это там по-русски говорится? Свет Божий, вот. Или Ночь, что ли. Так что по проживанию очередной дозы отождествления я всегда мог вернуться в свою зазеркальную келью и продолжать визуализировать выращивание индивидуальностей во вверенном мне теле.
Бытие мое в этом яйце протекало покойно и неспешно, в активном, но дрёмоподобном состоянии. Без сна, жратвы, справления нужд и прочих фишек материального мира. Иногда на поверхности стенки образовывались мутноватые линии, и тогда единое зеркало покрывалось сеткой из множества крошечных экранчиков, и в каждом показывались всякие картинки: то чья-то жизнь, то мир иной какой-нибудь, то совсем уж такое, что и словам не поддаётся, и воображению.
Интересное начиналось, когда кривые псевдозеркальца транслировали в виде отдельных, логически несвязанных, сюжетов куски жизни, смерти и непонять чего меня, моих знакомых, знакомых моих знакомых, а также неких людей и странных существ, от которых возникало инстинктивное ощущение узнавания: кто это – знаю, но вспомнить не можу.
Только вот в большинстве таких репортажей я участвовал в неизвестных мне событиях, назывался другими именами, трахался с девицами, без всякого сомнения хорошо знакомыми со мной, причём с некоторыми даже совместно проживал.
А однажды совсем невероятная картинка привлекла мой взор: девушка странной необъяснимой красоты, ведшая активную половую и бытовую жизнедеятельность с одним из моих двойников, внезапно умерла и от тела её отделилось прозрачное, видимое только мне, подобие и стало сливаться с таким же прозрачным подобием самого двойника. И однажды во время сна из его тела отделилось прозрачное существо, покружило над миром и улетело прочь.
Спустя какой-то временной вырезок я уже знал – кто и что я сам, мои двойники и события, происходившие с нами. И тогда начался новый цикл моего бытия – я обрёл способность входить в показуемые картинки и наблюдать их непосредственно изнутри.
И чудны же были эти путешествия!
И в минуты кармических фортелей я затягивался живым, брызжущим сладковатым никотином, табачком и самоотверженно пялился на расцвеченное изображение собственной рожи, неведомо зачем ставшей лицом (или жопой?) торговой марки “Любопытный Кю”.
Налюбовавшись на чудеса упаковочного дизайна, я поднялся с корточек и щелчком того же ногтя отправил погибший бычок в первый подвернувшийся стенной булыжник. Тот немедленно заискрился бледно-ядовитыми оттенками непонятно каких цветов – почти как квадратное чучело на паучьих ходулях из “Тайны Третьей Планеты”.
И я понял – мне туда.
Небрежным и даже слегка залихватским пинком я распахнул объявившуюся дверь. И оказался в огромной пещере, источавшей кондомоподобную безразмерность. Поверхность пещеры наблюдалась единственной плоскостью, плавно перетекающей из горизонтальной в наклонную, вертикальную и потолочную. Вскоре я догадался – так могла бы выглядеть изнутри яичная скорлупа, выращенная из цельного зеркала.
Ничто не мешало проникать через стены из здоровенных, заляпанных извёсткой, булыжников, как бы сливаясь с ними и через мгновение отпочковываясь с другой стороны.
Я уже было потерял счёт (даже не ведя его никуда изначально) каменным безотверстным мешкам, а просто двигался напролом, словно из одного мыльного пузыря в другой, перестав чего-либо ожидать и к чему-нибудь быть готовым. Какой-то абстрактный прошлый опыт ненавязчиво нашёптывал: если чего-то хочешь, то оно обязательно встретится тебе... у кого-нибудь другого.
Я прекратил внимать лезшей в голову хери и спокойно остановился. Достал сигарету с настоящим табаком, щёлкнул ногтем указательного пальца по колпачку самовоспламеняющегося кончика – и в две глубокие затяжки буквально испепелил адское вместилище смол. Клонированный табак я употреблял лишь с Учителями Психоделайна, но главным было не это. Просто название сигарет “Любопытный Кю” вызывало до слёз непристойные ассоциации, ибо нерегулярным просмотром “Кин-Дза-Дзы” я частенько ублажал свою неистребимую лень и эстетико-хренософские наклонности.
Но и это не так вышибало из перманентной ровной медитации в совсем уж чёрт знает какую, как перечёркнутый этой фантастической надписью собственный мой фэйс на лицевой стороне пачки поверх логотипа Ашрама Антикармических Сил.
Я прошёл хорошую школу: пять юпитерианских лет мельчил вручную водородные клубни чифирного чая для Учителей Психоделайна. И, когда Ашрам принакрыло Внеочередным Божественным Проникновением, я был вытащен из своей одиночной барокамеры, отмыт, побрит, сексуально удовлетворён и доставлен в Курсовую Окружность перед внутренний взор Его Божественной Милости.
Мы уделали четыре литра ионизированного чифа из личной ебээмовской жестяной кружки (которую тот своими руками заварганил по изотерическому чертежу древнейшим методом энергоинформационной сварки. Причем в процессе варганения Е.Б.М., увлёкшись, спалил к чертям последний сварочный аппарат Общеюпитерианского Музея Цивилизационных Останков...), выкурили кисет настоящего клонированного табаку (кисет достался мне от Молчальника Подставы, гуру космостопа, после распятия того, в соответствии с доброй юпитерианской традицией, на одной из площадных статуй В. И. Ленина; этот космический хиппи, собственно, и раскатал мне дорожку в Ашрам Антикармических Сил. А с настоящим клонированным табаком вообще история отдельная...) и посетили обитель альтернативных гурий (которым сам великий праджаз Трихомон VI Семипалец посвятил вдохновенные строки в Книге Призывов И Отзывов), после чего у нас состоялась серьёзная и ответственная беседа на тематику судеб мира, о содержании которой досужему читателю порнографических журналов знать было совершенно нехрен.
ОДИНОЧЕСТВА
Одиночеством тел отмечены мы – кто одинок более нас? Кто упал и тот, кто поднялся – равны перед вечностью.
Мы сжигаем себя языками тоски и ставим себя выше себя – и одиночества разъедают нас наслаждением медленной смерти.
Мы отдаёмся этому наслаждению – и оно овладевает нами, и становится той единственностью, что движет нашей жизнью, отдаляя нас друг от друга и от самих себя.
Лишь развеявшие собственный пепел стремятся к единению – и тогда одиночества становятся мостами.
Висячие мосты одиночеств соединяют наши сердца.
ДУШИ
Души имеют отрицательную массу, и к тому же любят почковаться.
КОСМОГОН
Солнце – это город. Так же, как и в любом другом солнце, в нём растут солнечные деревья, текут солнечные ручьи и сияет солнечное небо излуче-ниями божественной любви.
А луна жёлтая из-за того, что моря на ней из лимонада, а вся суша апельсинами завалена.
ПУТЬ
Бог есть Свет – но во Тьме лежит Путь к Нему.
Бог дал нам Тьму, чтобы мы стремились к Свету.
Ибо Тьма – освещает Путь.
ВОПРОС ОТПЕВАНИЯ
Бог создал первого человека – и пустил его размножаться. И даровал Он первому человеку – жизнь, а последнему – смерть.
Смерть умрёт вместе с последним человеком; кто предаст земле их тела?
Тело земли – отпоют ангелы.
У ангелов есть Бог.
А кто отпоёт Бога?
ИЗУМЛЕНИЕ
– Привет! – изумлённые глаза на фоне солнечного неба...
Идём по кипящей улице, где люди разбегаются кто куда от лучей животворного света, – и мы остаёмся вдвоём на зеркальной поверхности мира.
Смотрю в твои прекрасные глаза. Да, ты рада меня видеть, очень рада, я нужен тебе... но зачем все это?..
Вокзал. Вагоны, вагоны, вагоны – по шпалам в вечность.
– Дальше не провожай. –
Через час ты будешь на краю света, через два – за краем его.
Отсюда мы уйдём вдвоём – я и моё отражение. Отражение моего одиночества в зеркале мира.
Кофейня. Странный человек, похожий на образ Византии – и, кажется, у нас одна мысль на двоих.
Его квартира – словно книга. Книга, в которой записана красота разрушений – от Атлантиды до Хиросимы.
Он целует меня в губы; недопитое вино остается на столе, мерцая кровавым отблеском сквозь дешёвый хрусталь; свечи горят. Странные тени на стене плавно меняют очертания; пространство пульсирует, сжимаясь до бесконечности и расширяясь в точку.
Ты поражена, ты спрашиваешь – зачем?
Я улыбаюсь.
Ариведерчи, миа кара.
Изумлённое небо в изумлённом небе...
ТЫ № ДВА
Однажды я пришёл к Ней и сказал: ля! А Она мне и говорит: ля!
Мне стало грустно, и я ушёл.
Потом я пришёл к Нему и сказал: ля! А Он мне и говорит: ля!
Мне стало скушно, и я ушёл.
Затем я пришёл к Тебе и сказал: ля! А Ты мне и говоришь: ля!
Мне стало дурно, и я ушёл.
Тогда я пришёл к Тебе № Два и сказал: ля!
А Ты № Два мне и говоришь: ля!
Я обрадовался, Тебя Номер Два поцеловал и сказал, что люблю.
Люблю!
ИНСПЕКЦИЯ
Ходит Бог по коридорчикам, заглядывает в спаленки.
Подкрадывается к колыбелькам, звенит:
– Вставайте! Ангелочки мои! –
– Инспекция! –
ХРОНИКА БЕЗВРЕМЕНЬЯ
Двенадцать тридцать две параллельного.
Ад.
“Бюллетень нравственности” – апокриф М. Магдалины о первой и единственной ночи с И. Христом.
Двадцать четыре ноль три параллельного.
Рай.
“Весёлый небожитель” – гневная отповедь пособникам С.-Д. Антихриста.
Двенадцать тридцать две вертикального.
Рай.
Полномочный Евнух Ада в Раю передаёт Господу Богу ноту протеста по поводу позитивного отношения райской прессы к непечатным изданиям Ада.
ХРОНИКА БЕЗВРЕМЕНЬЯ
На коррумпированных Небесах задыхаются в испарениях святости разжирелые архангелы, откинув брезгливо фасеточные крылья к ногам единого в трех лицах божественного Гермафродита!
Канцелярские крысы концессии «Вельзевул & К» покидают давшую течь адскую сковородку!
В связи с данными обстоятельствами Независимая Комиссия Параллельного Рая (НКПР) постановляет: приостановить течение времени на неопределённый срок с целью восстановления пропускной способности Райских Врат, а также для насаждения параллельно земной юдоли райских кущ повышенной огнеупорности.
СЛЁЗЫ СУМАСШЕСТВИЯ
Колодец её счастья уходит в землю незамутнённым.
Придя в казино его недоступности, поставила на красное – и светлый храм её любви обрушился, словно фанерная этажерка.
А он белым платком вытирал ей слезы сумасшествия, и осыпал засушенными лепестками жалости...
ПЛАЧ О СУМАСШЕДШЕЙ
Ты сошла с ума...
Я подарил тебе кольцо – и ты задохнулась; я привёл тебя в рай – ты возненавидела меня.
Твоё тело взял крематорий.
Чью главу осыплю пеплом твоим?
ЗАПАХ РОЗЫ
У смерти запах розы.
Она явилась мне в образе прекраснейшей женщины. Женщины так любят, когда им дарят цветы...
Когда моё время свершится, она придёт ещё раз. И мы станем – единое дыхание.
Я жду тебя...
ЗАПАХ СМЕРТИ
Так приглючилось тогда, триста лет назад. Только вот с тех пор встречаю её каждый день. Мило раскланиваемся. Ведь живёт она здесь, по соседству. В маленькой уютной мансарде внутри моего мозга.
УВЯДАНИЕ
Их пространство – призрачный сгущёный воздух цвета опадающей осени, их энергия – маленькое облачко увядания; их запах взрывной волной растекается по телу.
Розы умирают медленно и плавно, и это могло бы стать логичным концом, когда бы цветы подчинялись математическим законам.
ДЫХАНИЕ ПАРАЛЛЕЛЬНОСТИ
Бродившим в дымах окровленными душами и обнажавшим плоть в искупление теней – приношу: в дар – страдание, в жертву – любовь!
Каявшимся на имя и отрекавшимся от откровений – желаю: да хранит вас страдание! Тенью и дымом платите за любовь.
Танцевавшим джигу на талом снегу и творившим харакири каплями дождя – даю дыхание Параллельности; ожидание Той, Что Придёт – ушедшим от сна!
ПАРАЛЛЕЛЬНОСТЬ ВЕТРОВ
И вот я здесь – в этом странном городе, что укутан шубой сна и подкован собачьим лаем. Время зависло в мёртвой петле, – и, лишь глядя в твои глаза, слыша твой голос и ощущая прикосновения твоих пальцев, я чувствую мимолётное присутствие южного ветра.
В припадках золотой лихорадки я ищу своё Солнце – блуждая в клубах табачного дыма, утопая в волнах депрессий и растворяясь в ритмах заповедных слов, обращенных к тебе и Богу. Я не умею молиться, но пусть эти слова станут моей молитвой, моим признанием в любви, и – моим дыханием в необъятной Параллельности Ветров.
Ибо ветра – параллельны. Так же, как времена, как небо, как твои губы и глаза.
Ибо ветра слагаются из дуновений, а дуновения – из дыханий.
Дыхание – это песнь бродяги под июльским земляничным небом. Дыхание – это восторг любви среди объятий нашедших друг друга.
Дыхание есть миг пробуждения. Это – возможность стать дуновением, дуновению – влиться в ветер, ветру – найти Параллельность и достигнуть Солнца.
И – во всяком ветре, в каждом дуновении и дыхании есть свои параллели и вертикали. Параллели проходят по линиям действ, а вертикали – их связывают.
Так начинался наш путь, время стояло ещё на пороге, принюхивалось: везде запах крови и растленной плоти, мы видели, как растекалась плоть по кресту – но это не было уже доказательством. И мы искушали Змея, расстреливая свои отражения на коленях у стен иерихонских. Хотя оставалась горечь недосказанности, ибо каждого из нас – много, имя каждому – легион, а путь только начинался, и в нём ни конца и ни края – ни мне, ни тебе.
Так начинало сбываться заклятие: в прохладственные осенние погоды Джеф, идя по трассе, складывал мозаику памяти – и узнавал, как медленно капало небо с краёв, а одной из капель было рождение Жан-Рахима и смерть его, Ветром не побеждённого, узнавал, как в холодный октябрьский день создала эта капля меня, слепив из Жан-Рахимовой смерти, как, в тишине и покое, я умер, автостопом возвращаясь из путешествия в один конец света, – и оставил его, Джефа, искать странный город наших снов, в котором ждёт его та, что дважды уже приходила сюда, та, вне которой ни Джефу, ни мне и ни Жан-Рахиму не должно появляться на небе.
Так начиналась память о том, как Джеф обретался в Городе и встретил Жан-Рахима, сбежавшего из страны Ветра, чтобы снова вернуться туда и погибнуть в твоих объятиях, в объятиях одного из твоих отражений, приведя Ветер к его концу, память о том, как мы узнали Джефа и Жан-Рахима, едва лишь успев попасть в Город и остаться здесь ненадолго: я – чтобы отправиться по трассе до конца света, а ты – чтобы уйти с Джефом туда, откуда все мы начинались.
Туда, где начинался один из инсайтов – тех, что оканчивают смерть.
А потом паровоз остановился на станции, которой никогда не было в этом городе, испуганных притихших людей вывели из вагонов, словно загипнотизировав, и повлекли через заснеженную площадь.
У края её мы вырвали друг друга из причитающей толпы и, укрываясь деревьями и сумерками, добежали до перекрёстка следующей судьбы.
Боже мой! Это была улица, тысячу раз виденная мною во снах, одна из улиц того странного города, в котором жили мои сны – и в котором я жил в моих снах.
Я знал, что людей из метро проверят и занесут в картотеку, а затем в том же паровозе отправят обратно, в мир логики и тепла, знал, что желаю остаться здесь и следовать знакам небес, ни минуты не ведая о том, куда они приведут.
Я спросил тебя молча, одним взглядом, хочешь ли ты вернуться туда, и жить спокойно и размеренно, туда, где друзья и родные, работа и дом, и TV по вечерам, и кофе в горячих чашках?
И так же молча ты обняла меня, и, обняв, так же молча сказала: я хочу остаться с тобой, бродя по этому странному городу, не ведая о том, куда приведёт он через минуту, пусть потом будет что-то ещё, иначе, но сейчас это так, главное – у нас есть ещё сигареты и бессмертные души.
Смертью я звал тебя: иди ко мне, я так устал без твоих ласковых губ, без твоей полной желания вагины, что так притягивает меня, – и в которой хочу остаться навсегда.
Образ света и стремления души соединились во мне и исчезли в слиянии, когда обняли меня нежные руки и губы коснулись губ – а в глазах твоих искрились два крохотных солнышка, таких же, как и у Джефа, много позже, в миг пробуждения, прорвавшегося сквозь пелену смерти, чтобы, ломая бурьян, выйти на трассу и сорок дней, питаясь нектаром и амброзией, добираться в странный город моих снов – к тебе.
А любовь – слово абстрактное.
Разметалась любовь на постели волнами концентричными, пламенем обжигающим, в желании диком, исступлённом – войти в тебя полной полностью, достать тебя болью-радостью, впитать тебя дымом-странностью, всю-всю, до последней капельки, и – взрыв, шок, свет, на тьме замешанный, свет, на тьме помешанный, в безумстве сияющем, и вот, слепой котёнок, тыкаюсь беспомощно лицом в твою грудь, притихший и ошарашенный, прижимая к себе крепко-накрепко, словно можешь ты исчезнуть вдруг, и – в беспамятстве, уже отходящем – ангел мой, ангел...
Арабской вязью женщина обнажённая, без которой мне каждый закат – бритвой по венам и мозгам, в твердь интонаций моих вошла – бери, милая, солнце за шляпку гвоздя его, отрывай от неба стерильного, свежеокрашенного, и – танцуй мои губы, гори, пылай языком моим, речью безбрежною в крестовине любви!
И стук в дверь, исполняя судьбу – Жан-Рахим на пороге с неразлучной своей спутницей:
– Близко уже... завтра!
Я был рожден в Тринадцатый Год Ветра. Если это что-то кому-то и говорило, то только той, что сидела напротив, ибо родились мы в один час и год, под одной звездой. Я увидел её в пустынном бесплодном поле, сел в двух шагах, так же скрестив ноги, глаза наши встретились. Всё было сказано за минуту, не открывая губ, – едкий воздух сжёг бы дотла языки и дёсна. Мы соединили руки, тела наши отражались как зеркала; я чувствовал, как ровна пульсация пустоты в незамутнённых осколках наших сознаний.
Ветер принял нас ласково, мы целовались в его ободряющих тёплых струях. Тихи и чисты стали наши души, нашедшие покой и единение в точке любви, вне которой – Всё, и внутри – Ничто.
Казалось, Ветер играл, пока мы стремились друг к другу. И, когда она раскрылась, вся, без остатка, а я вошел в неё, в безбрежную её чистоту, тогда Ветер ударил, хлёстко и сильно, одним из своих вихрей-щупалец, неумолимый Ветер-спрут, показывая – здесь хозяин и всевластный владыка.
Ветер сбивал с ног, не давая бежать, крепкий, словно тугой жгут на венах земли, толкая в спины, оплетая шеи, стараясь разъединить намертво сцепленные пальцы. Мы знали: если Ветер оторвёт нас друг от друга, встретиться больше не суждено. На всё остальное уже наплевать, мы всегда хотели быть вместе, а сейчас – как никогда.
Если я падал, она судорожным движением обхватывала меня и тащила, пока не оставят силы. Тогда поднимался я, – и путь продолжался. Пляшущие вихри хохотали, дико и непристойно, проникая сквозь открытые рты, заполняя все пустоты одеревеневших тел.
Когда последний вздох сорвётся с наших губ, Ветер поднимет мёртвые тела и, отшвырнув в сторону, исчезнет без возврата.
Иногда я умею летать. Очень странные ощущения: земля уходит вдруг из-под ног, теряются ориентация и равновесие; кажется, что падаю в бездну, а на самом деле – лечу! Я становлюсь одним с этим небом, на которое минуту назад глазел с тоскою и восхищением; я плаваю и кувыркаюсь в сгустившемся воздухе, я знаю, что воздух – живое существо, такое же живое, как облака и солнце, как эта прекрасная планета, – и я кружусь с ней в танце любви, и кричу в экстазе – я и она, она и я, вместе – и каждый сам по себе. Немного холодно и страшно, но разве это что-нибудь значит, когда я свободен! Нет дела до Цельсия и Фаренгейта, до людей, изумлённо задравших головы, – там, внизу, кто-то упал на колени, молясь лунатично и неистово, кто-то начал смеяться и не смог остановиться уже никогда, а кто-то ничего не видел и шёл себе мимо, скосившись опасливо на собравшуюся толпу. А я летаю долго-долго, не желая возвращаться...
Питер-Питер, город-ветер! Он околдовал меня с первых же минут. Я отдался этому городу, как любимой женщине, и он вошёл в меня – с любовью и тоской, открыл радость свою и печаль. И это – как странный сказочный сон; я касался ладонями шершавых стен, боясь, что город растворится, словно фата-моргана. Сон прервётся в одно мгновение, – но что будет за гранью его? Я помню: этот день – последний, но каково будет рождение? Этого я не знал, хотя надеялся, что боги подарят мне родиться дважды. Каждый день добавлялся ещё один шанс, а успеешь ли собрать всю лотерею, спрашивал я другой – и покупал бутылку вина. Боги думали...
После безумной, кричащей Москвы Питер показался райским уголком. Я шёл по Невскому, здесь-то меня и застигло очередное преображение. Ноги оторвались от плавящегося асфальта, тело расслабилось, и я снова ощутил безграничный, ни с чем не сравнимый восторг полёта. Отшатнулись ошарашенно люди, и я беспрепятственно взмыл вверх, сделал два круга над подвернувшимся куполом Казани и опустился у входа в метро. Потоки чувств и мыслей, объединённых в одно, переполняли меня, я сконцентрировался на отделении и мир стал иным – всё и ничто, и всё связано со всем, и мир – сияние и чистота! Не в силах выразить словом, то, что слову не дано! И было долго-долго, и казалось – так было всегда. Вспышка – и я вдруг снова в теле; я упал на дно вагона, всё погрузилось во тьму, и только последняя молния плетью полоснула по отключающимся мозгам...
